Следует, однако, помнить, что железная логика Достоевского основана на двух априорных посылках, которые казались ему не подлежащими сомнению. Во-первых, понятие Бога признавалось им тождественным понятию личного бессмертия души, и, во-вторых, он был совершенно убежден в том, что человек, потерявший веру в это свое бессмертие и, наоборот, уверовавший в неотвратимую смерть, непременно будет вести себя безнравственно, согласно карамазовскому принципу — “если Бога нет, то все позволено”. Но жизнь оказалась гораздо сложнее, разнообразнее и — милосерднее, чем неумолимые силлогизмы Достоевского. Сотни и тысячи материалистов, скептиков, агностиков, релятивистов и просто атеистов, сторонников гуманизма без Бога, будучи совершенно уверенными в том, что не только их тело, но и их сознание обречено на неизбежную смерть, жили на земле согласно общепринятым нравственным нормам, не помышляя ни о кражах, ни об убийствах, ни о разгуле диких инстинктов, — и жили так потому, что красть, убивать или предавать просто не полагается. Вместо старой формулы “Господь запретил” или “Господь покарает” они пользовались гуманистическими формулами — “Это некрасиво” или “Так не делают”. Но гениальный автор “Бесов” не смог понять и прочувствовать этот нравственный императив.

А ведь именно в петербургских и московских гостиных, в аллеях парка в Спасском-Лутовинове и на даче в Соколове принципы безрелигиозной или религиозно нейтральной этики стали обычной жизненной практикой, постепенно вошли в плоть и кровь людей, которые в детстве были глубоко религиозными людьми, как, например, Кавелин или Наталья Герцен. Западники, конечно, не раз грешили и вели себя в нравственном отношении предосудительно — но ни один из них не совершил ни одного злодеяния и никогда не учил других делать зло.